Главная / Каталог

Энергия критического суждения

Однако есть и признание Гончаровым правоты Добролюбова в статье об обломовщине, имеется и письмо замечательного прозаика Н.С.Лескова к критику А.С.Суворину: «Чего мне недостает? – Вы отгадали: именно критики. Я очень чуток, и правдивое замечание меня восполняет и родит во мне много мыслей. Критики я никакой не слыхал…». Однако именно великие русские писатели умели спокойно и тактично указать критике ее место в литературном процессе. Сказал же Тургенев: «Критика наша, особенно в последнее время, не может предъявить притязания на непогрешимость, – и тот писатель, который слушается её одной, подвергается опасности испортить своё дарование».

А когда критика оказывалась несостоятельной или слишком робкой, те же писатели обнаруживали необходимую глубину и беспощадность суждений о творчестве своих собратьев по перу, и скромный, тихий Чехов вдруг «прихлопнул» любимца марксистской критики и Горького Леонида Андреева одной точной фразой: «В Андрееве нет простоты, и талант его напоминает пение искусственного соловья». И это было сказано именно в чеховском письме к Горькому, отличавшемуся тем же врожденным недостатком несомненного, как и у его друга Леонида Андреева, дарования.

Но самокритичности и терпимости в нашей литературе всегда как-то не хватало. И не только в советском тоталитаризме тут дело. Так бывало и в иные, куда более либеральные времена. Мы все привычно браним царскую цензуру, сильно преувеличивая ее жестокость, разумность и решительность, и цензуру советскую (хотя и по личному опыту знаем ее патологическую трусливость, безыдейность и беспринципность), но всегда у нас имелась и ныне существует иная, неофициальная, но куда более влиятельная и деспотичная цензура – мнение либеральной «общественности», умело закрывающее перед нарушителем норм и приличий все двери редакций и окошечки издательских касс. Тронули одного давно ушедшего критика-классика, и начинается общий шум, иногда превращающийся в гвалт, умело режиссированные взрывы эмоций.

Критику А.В.Дружинину, поэту К.К.Случевскому, прозаику Н.С.Лескову и публицисту В.В.Розанову дорого обошлись их публицистические походы против социальной критики школы Белинского и наследия революционной демократии 1860-х годов. Не изменили общей ситуации и неизбежное крушение «деревенского» народничества и приход «европейской» литературы русского индивидуалистического декаданса (именно на этой грани было уникальное явление Максима Горького). Никто не мог снять с литературной критики вериги общественности, служения, публистичности.

«Крайнее утилитарное направление публицистики хотело бы не дать и этого места искусству, а устранить его совсем из круга жизни», - сетовал Гончаров, сам жестоко пострадавший от революционно-демократической критики. Слово сказано. У нас в советское время много и уверенно писали о критике, литературоведческих трудах и философских воззрениях Белинского, Чернышевского, Добролюбова, Плеханова и даже В.Воровского с Луначарским, но цитировали при этом одни и те же их сочинения. А автор «Обломова» нашел для всех этих творений одно правильное название – публицистика. Публицистического же литературоведения и философии просто не бывает, как не бывает публицистической физики или химии.

Хотела ли русская литературная критика быть только публицистикой? Нет, она в лучших ее явлениях и именах была именно литературой. Сведение ее главных задач к «общественности» и публицистике порождало протест, неизбежный индивидуализм и личные искания подлинных художественных ценностей, точнее, возврат к ним, известным еще Пушкину-критику.

Затравленный демократической и декадентской критикой В.В.Розанов писал о другом замечательном, замолчанном литературном критике 1880-х годов Ю.Н.Говорухе-Отроке (Николаеве): «Он вовсе не имел «общественных» чувств… В его писаниях общество, его судьбы, тревога о его будущем не занимают никакого места… Он был весь погружен в то единственное, что в истории, в народе можно было созерцать под углом вечности, - в человека. Человек, его лицо, его сердце, и никогда «человечество» 60-х годов, - его занимали. И в этом он представляет собой заметное и ценное звено перехода тех лет в нечто новое и противоположное». Современный критик-эстет М.В.Толмачев, благоразумно отъехавший из грубой России в культурный Мюнхен, верно пишет: «Главная, ведущая тенденция критики начала XX века, при всем разнообразии ее проявлений, состояла в отталкивании от критической традиции XIX века, превратившей критическое слово в разновидность революционной публицистики».